Запрети запрещать

Acid reflux is a very unpleasant and painful burning sensation in the digestive track. There is no denying how uncomfortable acid reflux can make a person. There are several causes for acid reflux, as well as ways to treat it. Read this article for helpful tips on acid reflux.

Your eating style can bring on acid reflux. Some people eat fast and take in a good bit of food. This can cause significant problems for someone suffering reflux issues. You should not eat past the point of feeling full. It is also important to eat slowly. Chew your food carefully and between each bite, lay down your fork.

Elevate your bed’s head. You can lift this up by using bricks or a piece of wood. You want to work against gravity, so keep your head at least a half a foot higher than your feet. You’ll be less likely to have acid enter your throat when you sleep at night if you have your head and torso elevated.

Chew a stick of cinnamon gum after meals. Whenever you chew gum, your saliva production increases. The extra saliva will, in turn, reduce stomach acids. In addition, people are more likely to swallow when chewing gum. As a result, harmful acid located in the esophagus is more likely mieszkania poznań to clear out. If you don’t like cinnamon, you can use fruit-flavored gums. Peppermint and spearmint gum should be avoided because they relax your esophageal sphincter.

Prop up your bed. Lift the head of your bed by placing risers, bricks or wooden blocks beneath the legs. Raise the head of the bed about six inches. When your torso and head are elevated, it should stop stomach acid from rising during rest.

After eating, try chewing on some cinnamon gum. Chewing gum causes an increase in your saliva production. This will help neutralize acids in your stomach. Plus, quite often you swallow more when you chew gun, so it clears out any acid that could be in your esophagus. You may use fruit flavored gum if you prefer that. Mint gums can exacerbate the problem.

Elevate your bed’s head. Raise your bed up for your top half using items like heavy books or bed risers. The head of the bed needs to be 6-8″ higher than at the foot. Elevating your chest helps stop the stomach acid rising in your sleep.

If you have acid reflux, you ought to participate in moderate exercise. Make sure you keep it simple and at a moderate level for best success. Try not to exercise rigorously, as this can actually exacerbate your symptoms. Exercise makes you stay upright most of the time and it can aid in digestion. Moderate exercise also helps you lose weight and reduces heartburn.

Everyone has a few foods that cause them to experience acid reflux. You should avoid these types of foods to prevent bouts of acid reflux. Some of the foods you should eliminate from your diet include carbonated beverages, fried foods, high fat foods, fruit juices, tomato sauces and beverages, coffee, or any hot beverage.

Elm lozenges are a good treatment against acid reflux. The main ingredient, slippery elm bark, will coat your digestive system with a protective layer. They also help to calm coughing and soothe irritation. These are very easy to find, as you can pick them up at your local health store.

Avoid being in a reclined position for at least two hours after eating a meal if you wish to avoid an acid reflux attack. The reason for this is that gravity is the easiest and most obvious way to combat acid reflux. The food you eat, as well as your specific body chemistry, will determine when lying down is acceptable.

If you have acid reflux, you should engage in moderate exercise. If you are not an athlete, try walking or even water aerobics. Digesting will be easier if you sit and do a few exercises after having a meal.

A smart way to avoid heartburn is to take your time at meals, eating slowly and pausing between bites to give your stomach time to digest. Give yourself time to really enjoy your meal. Don’t stuff yourself. Stop eating before you become too full.

Reduce or eliminate spicy dishes from your diet, particularly in the early evening. Stay away from peppers, jalapenos and Mexican foods. Consuming spicy foods can not only spark acid reflux, but can dry out your skin and cause indigestion, adding to your level of discomfort.

If you notice blood when using the bathroom, or if you throw up and it has blood in it, set up an appointment with a doctor. This can indicate a serious problem. If you have something else instead of acid reflux, you might be able deal with it effectively and quickly.

What you drink can effect your reflux just as much as what you eat. Soda, alcohol, and other caffeinated beverages can really affect your symptoms. Try to drink a lot of water to help with your condition.

Don’t smoke! Smoking can contribute to acid reflux. Smoking actually increases the productivity of stomach acids and also slows down digestion. Smoking also reduces the production of saliva, which is an important part of digestion. If you absolutely have to smoke, don’t smoke for a couple hours after you eat.

If your reflux hits you worse at night, it might be time to examine how you sleep. Lying on your left side is better than resting on your right. If you choose this course of action, stomach acids stay in their rightful location.

If you notice your acid reflux worsening, you may want to speak with a physician about having surgery. A procedure that can really help this condition is called fundoplication. What happens is the doctor can insert a new valve which can lessen how much acid makes it into the esophagus. This surgery may help eliminate your acid reflux.

If acid reflux mostly bothers you at night, consider elevating your head while you sleep. If your mattress is adjustable, raise its head approximately 6 to 8 inches. If you do not have an adjustable mattress, you can place a wedge underneath the head of your mattress. Doing this alleviates pressures that is the culprit behind many acid reflux symptoms and issues.

Organic raw honey is a great way to keep your stomach’s pH levels balanced. This food has a high alkaline content, which has many benefits for acid reflux. This ensures that the acid is used to digest food, not your esophagus.

If you have a baby suffering acid reflux, help them out by feeding them while they are upright and keeping them this way for the hour after. Feed them after they sleep so they don’t lie down with a full stomach.

You should now be more knowledgeable on how to reduce acid reflux symptoms. Now that your toolbox is filled with the information you need, you can work on getting rid of this problem. Remember the tips you’ve read here as you work towards your goal. You don’t have to be a victim of acid reflux any more.

Have you been trying to find more on mieszkania poznań? Check out Margarito K. Wilkinson’s web site right now and get far more facts on mieszkania poznań quickly.

0
You need to be a registered member to rate this post.

 Loading ...

Осиротела страна
Денег стало до хрена
Но те, у кого они есть
Ничего не знают про честь.

0
You need to be a registered member to rate this post.

 Loading ...

I. С утра – до вечера…

В одном большом городе на самом последнем этаже высотного дома жила-была маленькая девочка по имени Алечка.
Пребывала она там, конечно, не одна, а с папой и мамой, дедушкой и бабушкой, и даже ещё, в придачу, с братом Гариком, но все они были много старше её, имели свои взрослые дела и заботы и слишком мало времени, а весьма частенько и желания, чтобы погружаться к тому ж и в маленький мир маленькой Алечки.
Но это для них он представлялся крошечным и незначительным, – этот маленький мирок маленькой Алечки. А для неё самой он был так огромен, так разнообразен, важен и так неисчерпаемо-интересен, что иной раз, право, она даже терялась, не зная, как к нему и подступиться…

Проснётся, бывало, утром…

За окном едва-едва рассвет брезжит. Тихо в комнатах: ни портьера у окна не шелохнётся, ни паркет нигде не вскрипнет, ни выключатель какой не щёлкнет, даже плюшевая однорогая корова на телевизоре не покачивает головой по обыкновению. Одна бабушка, как еле-еле слышно Алечке, на кухне возится да ещё массивные золочёные часы на стенке привычное своё «тик-так» отстукивают. Всё остальное – ещё спит, ожидает своего часу…
Алечке тепло под одеялом. И день впереди ещё большой, всевозможный. Лежит она и думает: чем бы это заняться сегодня, то есть – с чего же начать? Можно, конечно, с кукол, – приодеть их всех, причесать, накормить понарошку и гулять по комнатам повести… А можно из кубиков начать дворец строить, потом туда пластмассовых кукляшек и оловянных солдатиков ввести и бал-парад открыть… Или – продолжить книжки читать с бабушкой?.. А можно ведь на все эти комнатные дела разом махнуть рукой и немедля начать проситься гулять идти: там, на улице, – подружки, с ними вместе интересно!.. Да может ещё и мультики по телевизору покажут… – и ещё много-много всяческих событий может случиться за день у Алечки, – день-то – у-у-у, какой длинный!, – так премного всего, что даже и не ведаешь, чем же всё-таки предпочтительнее заниматься, наперёд остальному прочему?…
Но лежать уже тоже скучно. Хоть и тепло, и вставать, безусловно, рано, и относительно дальнейших дел сегодняшних ничего не ясно, а – всё же надоело, невмоготу лежать более этак вот Алечке.
«И чего ждать? – думает. – Я ведь не виновата, что проснулась уж, когда все они ещё спят…»
И, осторожно, дабы не разбудить никого ненароком, тихохонько-тихохонько, чтоб ни одна кроватная пружинка не взвизгнула, свесила Алечка ножки со своей постели, нашарила наощупь мягкие пушистые тапочки, и, даже не набрасывая расписного шёлкового халатца, прямо как была, в ночной распашонке, потопала себе неспеша к бабушке.
- Ты чего ж это: ни свет ни заря? – удивилась та, увидев свою любимицу на пороге.
- Устала спать, – честно призналась Алечка.
- Ну, и ладно, – согласно кивнула бабушка. – На-ка, вот, за то – виноградику пока отведай. С утра, оно, – очень полезное дело: спелых ягод-фруктов чуть поклевать. А потом, как водичка вскипит, чаёвничать с тобой станем… Давай-подкрепляйся, милая, а я пока письмо попишу… – доставая из кармана серой вязаной кофты видавшие виды, старомодные очки, присела бабушка к уже аккуратно разложенным на столе нескольким листам исписанной и чистой разлинованной бумаги.
- Дяде? – тотчас сообразила Алечка.
- Вестимо. Кому ж ещё?
- Опять плакать начнёшь… – аж перестала есть изумрудно-налитой виноград Алечка.
- Нет, милая, не буду… – улыбнулась, глядя на неё, бабушка. – Выплакала уж всё… Кушай!
- И чего он тебя не слушается, бабуленька? – недоумевает Алечка. – Ты же такая добрая и хорошая…
- Э-э, большой-то, он, – хуже малого бывает, – вздыхает бабушка, перебирая старые фотокарточки, где, как уж знает Алечка, среди прочих, самых различных людей, присутствует и её дядя, а бабушкин – сынок.
Дядю этого своего Алечка ещё ни разу не видала и оттого – даже и представить себе его ей чрезвычайно сложно: право, – ведь по одним снимкам он – совсем ещё мальчик, на других – парнишка постарше, в третьих – и вовсе «как папа», – поди, разберись: каков в самом деле?
- А дядя, он – какой, бабуля? Большой или маленький? – в который уже раз спрашивает Алечка перебирающую фотографии бабушку.
- «Большой»-то – большой, да всё – как маленький… – печально отвечает та, думая о чём-то своём, взрослом и трудноразрешимом.
«Вот бы хорошо было, если б дядя приехал, – мечтательно рассуждает про себя Алечка. – И бабусечка каждый день за него не волновалась бы и не расстраивалась, и все рады были б. И я его поглядела б, а заодно он мне и гостинчик привёз бы…»
И – тихонько, чтобы бабушка не заметила, Алечка отворачивается к окошку, делает ладошки лодочкой, как то предписывают непререкаемые сказочные каноны, и, крепко зажмуривши глаза, быстро-быстро шепчет четыре раза волшебно-магическое заклинание: «Трубле-бубле, пабс… Хочу, чтобы дядя вернулся домой…»
И только успела она произнести это, как в прихожей мелодично затренькал звонок.
- Дядя! – мигом соскочила со своей табуретки Алечка, опрометью бросаясь в прихожую.
- Какой «дядя»? – не поняла даже сначала бабушка, но звонок повторился и она, живо сняв очки, поспешила за внучкой.
- Второй день хожу уж. Заказное Вам! – передавая конверт в руки бабушки и дожидаясь, пока та распишется в получении отправления, весело улыбнулась Алечке девушка-почтальон.
- Да мы гуляли, наверное, вчера, когда Вы заходили… – виновато откликнулась бабушка.
- Спасибо, – поблагодарила разносчицу писем Алечка, и тотчас, едва за письмоносицей закрылась дверь, затеребила подол бабушкиного платья: – Читай, бабуля, вслух читай!..
В письме много было и не понятного ещё Алечке написано ровным мелким дядиным почерком. И безудержно-непрошенные слёзы вновь привычно катились по морщинистому бледному лицу бабушки, читающей вслух эти чёрные строгие значки… А в конце письма стояло:
«Я возвращаюсь, дорогие мои… Ждите.»
Эту фразу бабушка перечла ещё раз, затем снова и снова, словно не веря в давно и доселе тщетно ожидаемое своё счастье; а Алечка, жуя теперь уже совершенно покойно крупные сочные виноградины, лукаво думала, с живейшим интересом разглядывая бесчисленно-затейливые узоры морозного стекла:
«А ещё говорят – сказки не сбываются! Верили б больше, всё бы и свершалось… Я вот месяц всего только позагадывала – как оно и исполнилось!.. Ай, да Алечка!»
За окном, подвигая студёное пасмурное утро и приглашая пробудиться, наконец, холодное скудное солнце, занимался скорый зимний день…
И очередной быстрый невзрачный день этот приближал мерно грядущий следом длинный светлый вечер «бабьего лета», в который…

Звонок раздался в тот момент, когда, изображавшая знойную восточную принцессу, Алечка, одевши на себя цветастое мамино кимоно, теперь поправляла чуть съехавший на сторону пышный алый бант.
Обычно бежавшая первой встречать пришедших, на сей раз она лишь досадливо поморщилась и отметила про себя: «Бабушка отворит».
Но время прошло и звонок в передней протренькал опять. Алечка оторвалась от своих трудов и, толкнув дверь в большую комнату, крикнула:
- Бабуль, звонят – открой!
Однако, никто не объявился на её клич, и Алечка сообразила, что, верно, бабушка вышла зачем-то на балкон, где, конечно же, ничего не слышно: ни звонков, ни чьих бы то ни было окликов. Делать нечего, – пришлось Алечке отложить в сторону свои занятия и пойти отпирать дверь позвонившему уж, кстати, и в третий раз.
«Вот настырный какой!» – мамиными словами подумала даже она, подходя к двери и, чуть поднатужившись, отодвигая массивную щеколду.
Дверь распахнулась. На пороге стоял высокий, почти как Алечкин папа, человек с большой пушистой бородой. Собственно, борода-то незнакомца и не позволяла Алечке с уверенностью определить: где она видела это лицо. А где-то, ведь, видела, определённо видела!.. Но где?..
- Приветствую! – смерив Алечку взглядом сверху донизу, сказал великан.
- Здравствуйте! – ответила Алечка, явно не узнавая пришельца, потом спросила: – А Вам кого?
- А кто есть? – осведомился бородач.
- А я вот есть, – смело заявила Алечка.
- Ну, – значит, тебя.
- А Вы – кто?
- А ты – кто?
- Я? Алечка, естественно!
- А я – дядя…
- А-а… Ну, тогда – проходи живее, – решительно перешла с церемониального учтивого обращения на вполне непринуждённо-радушный язык «своих» Алечка.
- Благодарю, – улыбнулся великан и, не мешкая более, шагнул через порог в прихожую, сразу показавшуюся узкой и маленькой для размеров пришедшего.
Неуклюже снимая в столь тесном пространстве свой новенький дождевик, он заметил, что Алечка как-то выжидающе-упорно смотрит на него, и потому – неуверенно уточнил:
- Что-нибудь не так?
- А гостинчик-то принёс?
- А-а… разумеется, – и бородач, наскоро пошарив в кармане плаща, протянул Алечке большущую красочную плитку шоколада.
- И всё?..
- Пока – да… – пожал плечами дядя.
- Ну, тогда – спасибо, – удовлетворённо выразила ему подобающую признательность Алечка и вприпрыжку побежала на балкон – звать бабушку.

И вот уж – так долго ждавшие этого мгновения, – наконец, встретились…
- Добрый вечер, мамочка! – обнял великан Алечкину бабушку. А та, стоя ни жива ни мертва, тихо лепетала только:
- Что ж ты так долго, сыночек? Что ж ты так долго, родненький?..
- Ну, уже всё зато… Зато теперь уж только дома, только с вами…
Затем были долгие расспросы, другие встречи, шумный гомон и смех, слёзы радости и печали…
Но сумрачным поздним вечером Алечке удалось-таки пробраться к дяде и, удобно обустроившись у него на коленях, она едва слышно спросила:
- А что ты так долго не слушался бабушку?
- Поздно «поумнел»… Время всё и вышло.
- Как это «вышло»? – не поняла Алечка.
- Старый стал уж…
- Да ну! какой ты «старый»! Бабусечка, вон, – и то – молодая, как дедуля всегда говорит, а ты – и вовсе не пожилой даже…
- Хорошо, кабы так оказалось… – усмехнулся печально дядя.
- Так и есть, – утвердительно кивнула Алечка.
И они стали смотреть в телевизор, каждый по своему размышляя над показываемой там злободневнейшей передачей о том, как иным прочим людям случается плохо в разных других местах, как бывает этим иным людям страшно нужна подмога, и о том, как приходится нелегко при оказании такой помощи тем, кто отправляется её нести.
Впрочем, с этого момента для всех сидящих у телевизора началась уже новая жизнь, которая протекала впредь только вместе и рядом друг с другом.

сочинено: г.Казань, декабрь 1981 г., 1982 г.
существенная переработка /объединение двух,
ранее обособленных рассказиков, «Утром» и
«Встреча»/: г.Ленинград, 1985 г.
окончательная редакция: г.Шлиссельбург, 2005 г.

II. «Кошачья» история.

- Ой, какой маленький! – всплеснула вдруг ручками забежавшая вперёд Алечка, и Гарик тоже посмотрел в то место, перед которым присела на корточки его сестрёнка.
В шаге от садовой дорожки, около невысокой липы, в тени, лежали малюсенькие, каждый размером не больше гариковой ладони, четыре котёнка. Трое спали, свернувшись клубками друг возле друга, а четвёртый, видимо, только что проснувшись, вертел по сторонам головой, глядя на большой мир и привыкая, очевидно, ко всем буйным его краскам, звукам и запахам. Так же, мимоходом, щурясь миниатюрными глазками, он посмотрел и на обоих ребят, склонившихся над ним, затем потёр крошечной лапкой за крохотным ухом своим и фыркнул.
- Ой, какой миленький! – в восторге прижала ручки к груди Алечка.
- Все, пока маленькие, – миленькие: потому что безобидны ещё… – как можно бесстрастнее изрёк Гарик, но на самом-то деле котята и его заинтересовали. Правда, на посторонний взгляд, и – с несколько неожиданной стороны, поди, но уж тут – кому как… А в голове Гарика сразу возникла будущая возможная картина: эти, вот, четыре малыша, только спящие все, лежащая тоже подле кошка, и валяющееся рядом же, всё растрёпанное, в пуху, с переломанными перьями, крыло птицы. «И назвать эту композицию как-нибудь так: звучно и многозначаще – «Покой и жизнь»… То-то ахнут все в классе, если всё классно исполнить!»
- Ой, Гарик, а знаешь что? – прервала его размышления Алечка и почему-то шёпотом предложила: – А давай возьмём домой одного котёночка?
- Зачем? – буркнул брат её.
- Н-ну, – прищурилась Алечка: – Ты его нарисуешь, а я с ним поиграю… А?..
- Лично я его и так нарисую, по памяти. Да и мама выкинет всё равно.
- А мы папочку сильно-сильно попросим и он разрешит – ему же «всё равно», как мама всегда говорит… А «по памяти», – ты и сам обычно жалуешься, – «рисовать плохо»… Ну, возьмём, Гаричек, а?..
Старший брат пожал плечами, – в общем, такая затея только благоприятствовала его намерениям! – и Алечка мигом осторожно и бережно взяла в руки пушистый урчащий комочек.

- Мама, папа! Смотрите, что мы принесли! – сразу, едва только они с Гариком переступили порог своей квартиры, подбежала к родителям Алечка.
«Кто ж так делает! – даже поморщился от такого полного отсутствия всякого лукавства Гарик: – Сейчас – выпишут вот «от ворот поворот». Надо было хоть вечера дождаться».
- Ой, откуда это такой? – воскликнула между тем мама.
- В саду нашли. Там ещё трое, но те спят ещё. А этот, – видите, какой «Мурзичек» шустрый, – разобъяснила всё Алечка.
- Только – не «шустрый», а – «шустрая», – поправил её папа: – Это же не кот, а кошка.
- Это всё равно, – махнула ручкой Алечка: – Не «Мурзик», так – «Муська» будет… Только пусть она с нами живёт, а?
- Как «с нами», когда мы послезавтра в отпуск к морю уезжаем? – обеспокоенно нахмурилась мама: – На юг же мы с собой эту «Муську» никак взять не можем… А здесь – кто за ней будет присматривать?
- Но Гарик ведь остаётся – он и приглядит. А?..
«Как же, – держи карман шире», – едва не брякнул Гарик, но идея нарисовать задуманную давеча композицию заставила его воздержаться от столь опрометчивого высказывания, и он промолчал, сделав вид, что не расслышал о чём речь.
- Ну, если так… – вразумлённо поднял брови папа.
- Ну, как «так»? – посмотрела на него мама: – Взять и принести с улицы чью-то кошку…
- Ай, не знаю, – решай сама, – решительно устранился от сомнительно-сутяжного дела папа и отвернулся к телевизору.
- Но она же – ничья, мамочка, совсем ничья, – вставила было Алечка: – А будет – наша, толька наша. «Мусечка»…
- Как это «ничья»? А кошка-мама придёт-хватится, искать будет… – и, заметя, как Гарик ухмыльнулся, мама утвердительно сказала: – Нет-нет. Отнесите её обратно. Там у неё тоже своя кошачья семья есть: мама, папа, братики, сестрички… Если б у тебя, вот, маму или Гарика вдруг забрали, разве тебе не горько бы было? – спросила она уж горько насупившуюся Алечку. И, видя, что Гарик опять насмешливо скривился, а папа вздохнул, мама строго приказала: – Несите-несите назад!..

Вслед за понурой Алечкой и Гарик вышел во двор в не довольном расположении духа.
«Приволокли на свою шею. Теперь – снова в сад переться! – хмуро думал он, тащась за и так медленно бредущей сестрёнкой: – Всё – не как у людей!» Да и потом, – конечно, он сможет нарисовать котят и по памяти, – на то он и – какой-никакой начинающий, но всё же – художник, даже – учащийся специальной живописной школы; но – с натуры-то рисовать – и много легче, и точнее, и лучше всегда получается…

Котята, уже, правда, проснувшиеся, сидели на том же самом месте, где их и оставили не так давно ребята. Казалось, они даже и не заметили, что их сестричку на время куда-то забирали от них.
- Вот… – опуская рядом с этой троицей путешествующий у неё на руках живой комочек, печально вздохнула Алечка: – Вот, милые котятки, мы вам и принесли вашу сестричку. Пусть вам будет опять весело всем вместе… – и жгучая непрошенная слезинка выкатилась при этих словах из глаз Алечки. А за первой бисеринкой неудержимо сорвалась другая, третья…
- Ладно, – решительно произнёс Гарик: – Давай её сюда! – и, нагнувшись, он снова подхватил на руки, возвращённую уж было в родное кошачье лоно, «Муську».
- Т-ты… Что ты хочешь с ней сделать? – обеспокоенно коснулась его руки Алечка.
- Только то, что и хотели прежде: я – рисовать, а ты, кажется, – играть…
- А как же её братики и мама-кошка? – спросила тихо Алечка.
- Всё равно – когда подрастают, все покидают и своих братьев-сестёр, и родителей…
- Но она же ещё совсем маленькая…
- А кто знает, где кончается «маленький» и начинается «большой»? Это ведь не ростом определяется и даже не тем, кто как об этом сам себе представляет, но, пожалуй, только со стороны-то, чужими глазами какими-либо и решается… Мы вот и будем считать, что она уже выросла достаточно. А кому не выгодно – пусть себе судит иначе, нам-то что!
- Но мама не разреш…
- А мы скажем, – резко перебил Гарик: – что тут, мол, нет уж никого. Ни котят, ни кошки. Кто станет проверять?
- Но врать же – нехорошо, – несмело возразила Алечка.
- Хм! Нехорошо то, что не хочется, а остальное – всё прекрасно, – сплюнул в сторону Гарик и, желая разом пресечь всякую дальнейшую перепалку, насмешливо вопросил: – Я не понимаю что-то: ты – хочешь эту «Муську» свою иметь или нет?
- Ой, оч-чень хочу, Гаричек, но…
- Тогда – молкни, – внушительно молвил старший брат и решительно повернул обратно к дому.

- Вот, – покойно выдерживая пристальный мамин взгляд и небрежно поглаживая «Муську», буркнул он, едва они заявились домой: – Нет там уж никого. Смылись куда-то… Не оставлять же её теперь там, такую маленькую… Пропадёт…
И тогда, вздохнув, мама только развела руками, папа неопределённо промычал что-то себе под нос, а Алечка покраснела…

Весь следующий день, не обращая внимания на шедшие по всей квартире сборы в дорогу, Гарик рисовал, запершись в своей комнате. И, – когда перед самым отъездом, все гурьбой ввалились к нему в «мастерскую», – взорам их предстала почти завершённая картина, давеча задуманная Гариком. Вся и разница для Алечки показалась в том только, что живая «Муська», проснувшись от шума вошедших, обнюхивала теперь газету, на которой лежала, да махала при этом хвостиком, а нарисованные котята, – сколько не смотри на полотно, – как ни в чём не бывало дружно спали себе недвижимо.
- Господи, да ты же настоящий художник, Гарик! – всплеснула руками мама.
- Смотри-ка, и впрямь – как живое всё! – подтвердил её слова папа: – Жаль не докончено лишь немного. А, сынок?..
Но Гарик только досадливо поморщился при этих его словах:
«Конечно, – будет не кончено! Если б эта «Муська» чёртова не просыпалась периодически, я бы и доделал всё ещё сегодня. А так вот – как рисовать её, когда она постоянно возится?! Хоть совсем не связывайся с этой живой натурой. То ли дело, вон, натюрморт какой-нибудь – клади лимон, стакан, ложку, ещё чего, тряпку какую-либо в красивом развороте бросил – и будет лежать всё недвижимо хоть год целый – рисуй в удовольствие! Или пейзаж, возьми, какой-нибудь – с домом, машинами, стволами деревьев… В листьях-то или траве – там тоже порой ветер гуляет – шевелит их, а ствол – всегда крепок, устойчив, неколеблем – только дерзай, словом, доводи до совершенства, добивайся такого совпадения, чтобы всё на холсте изображённое стало – совсем как живое… Эх!»

На юге было много всего интересного. И большие зелёные, с ослепительно блестящими снежными маковками, горы; и стремительные могучие водопады; и перламутровые, разных размеров и форм, ракушки на золотистом песке; и бескрайне-далёкое синее море с белыми пароходами на горизонте и крикливыми чайками над волнами…
И Алечка на всё это смотрела, восхищалась, радовалась, и – совсем, казалось, забыла обо всём-обо всём ином на свете…
Но, – уже едва они только сели в поезд, возвращающийся обратно, как тотчас же Алечке припомнилась и «Муська», и вся история, связанная с её появлением в их семействе, и пылкое желание – поскорей увидеть свою ленинградскую кошечку, поглядеть, на сколько она выросла и какая стала, – охватило Алечку…

- «Муська», «Муська», «Мусенька»! – опережая родителей, вбежав в комнату, сразу стала звать Алечка.
- Не ори – нет её, – хмуро бросил через плечо Гарик, не отрываясь от холста с натюрмортом, который у него никак не выходил из-за сложности переливов света на хрустале вазы.
- Как «нет»? – замерла Алечка.
- Выкинул. Бродит тут – гадит только.
- Но она – маленькая: не понимает ещё.
- И не поймёт… Мне с ней возиться некогда было, а полы за ней подтирать – была нужда! Итак – неделю обслуживал… Ну, чего скривилась? Жили без неё неплохо, и ещё поживём. Надо живность – так купите птицу в клетке лучше: и свистеть по заказу будет, и насчёт уборки просто – чистую газету на дно мышеловки положил, старую убрал, – всего и делов… Ладно, не мычи! – одёрнул он Алечку: – Подумаешь, «беда»! Я, пока маленький был, никакой живности у меня отродясь не бывало – и ничего: вырос. И – неплохо себя ощущаю.
- Потому ты таким и вырос, – угрюмо молвил, входя в комнату, папа.
- Каким?
- Бездушным.
- А-а, – махнул рукой Гарик: – Можно подумать, вы все вокруг «одухотворённые»…
- Да уж, – чего сейчас с тобой говорить? Я всегда предупреждал: «воспитывать надо, пока ещё поперёк лавки лежит», а теперь уж… А «Муську» надо найти. Может, кто во дворе её видел? – предположил папа и вышел на улицу.

- Узнал я, где наша «Муська»! – снимая по возвращении своём плащ в прихожей, вздохнул папа.
- Где? Где? – в один голос воскликнули мама и Алечка, и даже Гарик, полуобернувшись, недоверчиво покосился в сторону вошедшего.
- У Сачковских из третьего подъезда. Галя, подружка твоя, – кивнул папа Алечке: – взяла к себе.
- Так почему ты не забрал её у них? – возмутилась мама.
- А как заберёшь? Она у них уже с неделю как живёт. Они её уж и назвали по другому… Всё. Потеряли мы свою «Муську». Скажи «спасибо», вон, братцу своему! – раздражённо-устало кивнул он Алечке, проходя в гостиную.
Но Гарик только презрительно поджал губы и скрылся в своей комнате.
А мама, машинально поправив волосы и погладив Алечку по головке, пошла на кухню.
И лишь Алечка безутешно заплакала, стоя на месте…

А назавтра папа, придя вечером с работы, подозвал Алечку к себе и вытащил из кармана плаща… маленького котёнка.
Котёнок так же, как когда-то «Муська», сощурился на Алечку, потом деловито почесал за ухом и фыркнул. Он был такой же славный, милый, хороший… Но Алечка только вспомнила утраченное накануне и невесело проговорила:
- Но это же не «Муська»…
Котёнок опять почесал за ухом и фыркнул, словно хотел сказать: «А что я виноват, что ли?»
И тогда Алечка примирительно погладила его по мягкой бархатной шёрстке и улыбнулась:
- Ну, ладно, – пойдём уж… – и, взяв на руки мурлычащий тёплый комочек, она побежала в комнату старшего брата, ещё из коридора крича ему:
- Смотри, Гарик, что папа принёс!
Но Гарик, оглянувшись, лишь выразительно повертел пальцем у виска и безапелляционно изрёк:
- Ну, этого уж я рисовать не стану.
- Главное – не выкинь, – сухо заметил папа, появляясь в дверях его комнаты.
- Хм! Была ещё нужда! Мне-то что: ваша живность – вы за ней и следите. Главное, что б у меня здесь не пакостила.
- Жаль мне тебя, – печально рассудил папа: – Не может быть счастлив человек, не любящий живого…
- Главное, что б удовлетворён был, – убеждённо выдавил из себя очередную порцию пустопорожней фразеологии Гарик. И между ними воцарилось привычное молчание.
А Алечка, прижав к себе крепко-накрепко своего нового знакомца, вприпрыжку побежала в свою комнату. Она была и довольна, и счастлива.
«Только-то всей и радости!» – грустно чему-то своему, взрослому, улыбнулась, глядя на неё, мама. И – ещё подумала: – «Да. Когда-то и мы были такими… Ах, – как давно это было, и какие мы все сейчас не такие…»

сочинено: г.Ленинград, 10 – 26 августа 1983 г.
окончательная редакция: г.Шлиссельбург, 2005 г.

В новом веке.

После отпевания в храме божьем мужа – бывшего «сталинского сокола» /именно благодаря которому ещё в пятидесятых годах и была получена роскошная четырёхкомнатная квартира в одном из «высотных» домов на ведущей магистрали великого города/, бабушка как-то, незаметно для себя самой, зачастила в церковь. Но не потому, что на старости лет уверовала вдруг в Создателя со Спасителем и, стоя со свечечкой перед образами, вознамерилась замолить грехи атеистической молодости. Полноте! Просто нигде так славно не ощущается застылость текущего и «суета сует» всяческого бытия, как в молельном доме.
А чего ещё нужно в подобном возрасте не беспокойно
дремлющей душе?
Бабушка и вообще удосужилась стать «доброй хранительницей домашнего очага», решительно не позволившей трескуче лопнуть узам Гименея старшенького своего.
Ведь после того, как тот, при «застое» прокимаривши все младые собственные лета у телевизора, в «перестройку» и «пост-советчину» очень даже пригодился на одном из руководящих местечек в совместном отечественно-чужедальнем предприятии и, по обыкновению «новых вольных времён», не стесняясь, вовсю начал патронировать молоденьких разбитных пассий, ответно нацелилась уж было радикально взбрыкнуть и его благоверная.
Хотя, – на трезвую-то голову взвесив, – а что, разве в сей
бренной жизни есть что-то более ценностное для Мини-
Героя, нежели неустанно приобретаемое количество
раскрепощённых «пташек», делающих ему «хорошо», «не
отходя, так сказать, от кассы»?
Но бабушка – человек бывалый – сыздавна держалась начеку! И, после вовремя произошедшего откровенного, по-родственному, сугубо женского доверительного собеседования, никакого внимания впредь на предзакатный мужнин кураж его «половина» уже не обращала.
А сподобилось «невынесение сора из избы» потому, что как раз бабушке первоадресно прибыли в «письме доброжелателя»-вымогателя фотографические карточки снохи, запечатлённой во всяческих непотребных видах во время «челночно»-коммерческих выездок той в Польшу в начале «лихих девяностых». Тогда ведь сноха ещё была вполне авантажна, востребованна и охоча, – хотя и, понятно, кто же толком-то знает, как оно там, в этом наследно-шляхетском товарообменнике, бытовало на самом деле! Но уличительные снимочки эти теперь надёжно сберегали семью – основную ячейку общества.
Впрочем, сноха, в какой-то сущий пяток лет изрядно подурневшая и сексуально подостывшая, видимо, наконец, осознала это и сама, всецело отдавшись радостям и гореванию уже только по поводу успехов и неудач чад своих.
А как иначе? Нешто «время жить» и «время увядать»
одноприродно-равнозначны?
Тем более, что если с деловито-возмужавшим Гариком всё было более или менее в ажуре: споро делая портреты желающих прямо на воздухе у центральной достопримечательности города, он имел безамбициозно-твёрдый доход и вполне предсказуемое будущее, то – ведь далеко не всякому же с рожденья дарован социально-признаваемый талант!
И – бес с ней, с перспективою-то: во благовремении не стать
победителем какого-либо «общественного конкурса»,
«заслуженным» или «народным» художником, аль
«академиком живописи»! Кому эти цацки даунов надобны в
утвердившемся, наконец, мире единственно-твёрдого
ориентира – «бабок», «бабок» и ещё раз «бабок»?! Да будет
куча «бабок» и погремушки любые, и «народно»-
«заслуженные» титлы сами приплывут «на блюдечки с
голубой каёмочкой», ибо ныне каждому ведомо: «бабки» –
мерило всего, а всё остальное – только приложение к ним!
Истинно говорено ведь: на том стояла, стоит и стоять
будет Вне-Эдемова земля!
А Алечка, вот, выросшая в удивительную раскрасавицу, попервоначалу, как и подобает «золушке», испытала весьма бурное лихолетье. Вместе с равновзорной подруженькой своей /некогда, помните, приютившей кошку «Муську»/, они очень живо в кокетливых эскападах доперемещались к заморскому Роттердаму и, конечно, чертоломили там, что называется, по полной программе элитного заведения. Но хотя работа их и слыла не «пыльной», за будущее наследницы мать сделалась спокойна лишь тогда, когда объявившийся на пути очаровашки-дщери ушлый скандинав решил, не взирая на биографические особенности Алечки, расписаться с нею и увезти в качестве прибавления в свою шведскую семью. Так верящая с малолетства в чудеса сказок в конце концов и заплодоносила в сильно обедневшем на подрастающее поколение северном королевстве.
И это правильно! В победоносном мире общечеловеческих
ценностей всяк дельный результат пригож!
Ну, а младшенький, непутёвый сынок бабушки, вдосталь повоевавший в застойные годы, как позже выяснилось «незнамо зачем», пишет теперь для новой гайдаровской поросли разные ностальгические историйки, вкладывая в показательно детское обрамление и совсем не ребячьи мысли, за что во всех издательско-редакционных инстанциях его и гоняют «как вшивого по бане». «Неудачник», одним словом… Лузер!
Ну, а чего ж вы ещё хотите? Наиновейшие времена –
очарованье глаз, мозгов и воли!

Всё – так.

Везде негодяи живут,
Везде они погань творят…
Но в этой стране – им уют,
И в эти года – их парад!
И если ты вырос средь них, -
Едва ли воспримешь сей стих…
А, впрочем, – о чём трепетать,
Когда и без сходной цены
Детишками Родина-мать
Разорвана всласть на куски?
И всякий последыш Сатурна
Куском своим давится бурно!..
Забудьте про эту страну!
Забудьте про этот народ!..
В сверхъказусную старину
Вневременный ветер несёт…
Корабль уродов, плыви! Плыви!
Как хорошо у тебя внутри!..
г.Шлиссельбург, 2007 г.
«Ещё один «критикан».., – угрюмо поджав бескровные тонкие губы, поглядел в окно на перестраивавшийся напротив старинный особняк худосочный плешивый старик в больших роговых очках с увеличенными диоптриями. – Как им славна была эта «советская жизнь»!.. Про магазинные очереди, в которых по полжизни проводили, никто не вспоминает. И про парткомовские «разрешительные» резолюции, чтобы заграницу на отдых съездить, тоже – ни гу-гу… Впрочем, этот – из тех, кто за рубеж на танке, поди, катался. Эва, – как ласково оформил «поездку»-то…», – и, отвернув пяток машинописных листов назад, осмысляющий писанное вновь вычитал:
« И они стали смотреть в телевизор, каждый по своему размышляя
над показываемой там злободневнейшей передачей о том, как иным
прочим людям случается плохо в разных других местах, как бывает этим
иным людям страшно нужна подмога, и о том, как приходится нелегко
при оказании такой помощи тем, кто отправляется её нести. »
«С походов «на выручку Баварским да Венгерским Советам» это пособничество не утихало, плавно перейдя из прямого присовокупления Тувы, Буковины, Прибалтики и Кенигсберга с Курилами до вооружённых вояжей по Венгрии с Чехословакией, рассылки «советников» от Кубы до Эфиопии, пока на «Афгане» не обломились, чтобы через тройку лет начать расщепляться уже самим… Конечно, всё – по Гумилёву, если вообще не по Нострадамусу. Хотя это-то ведь более всего и поразительно! Как это: всё зная наперёд, неудержимо катиться в предустановленном магнетическом направлении?..»
К почтовому конверту, в котором лежали листы машинописи, был прикреплён и, рассылаемый по обыкновению «для внутреннего пользования», краткий «Отзыв на произведение», данный рецензентом «отдела прозы»:
« Составные части неравнозначны.
Детские рассказы – вполне отработанная имитация советской
гайдарщины. Только у нас ведь – не детское издание. А далее – крайне
слабая заезженно-эпатажная карикатура и извращённо-ненавистническое
рифмачество.
Так что: если бы даже весь опус и не представлялся, прежде всего,
рыхлым, – экстремистская бездуховность данного «сростка» очевидна. »
Ни даты, ни подписи этот литературный оценщик, полгода тому назад по настоятельной рекомендации зачисленный в редакционный штат, никогда не ставил принципиально. Старику, впрочем, подобный стиль поведения не представлялся бравадою, скорее – рациональным профессионализмом: как говорится, «из молодых, но ранний»…
На той стороне улицы узбеки или таджики, аккуратно подкрашивающие лепнину домика-«пряника», как по команде, оставили свои кисти и начали спускаться по строительным лесам вниз.
«Время намаза», – понял старик и снова глянул на листы прочитанной машинописи, давеча принесённой ему секретаршей, поскольку «никто за ней так и не приходит, по указанному автором телефону никому не дозвониться, а посланное почтой «до востребования», спустя месяц лёжки в почтовом отделении, возвратилось в редакцию с резолюцией «адресат на уведомления не явился»…
«Е-ей, богу душу отдал!.. Потому как – не припоминается и вовсе, что бы слагающий по принципу «в огороде – бузина, а в Киеве – дядька», не примчался за ответом в указанный срок», – чуть поразмыслив, без всяких упований, набрал он телефонный номер, мелким каллиграфическим почерком указанный на последней странице сочинения.
- Да!? – явно мимоходом снявши трубку, сиплым басом гаркнул кто-то на том конце провода.
- Павла Потюка, будьте любезны!..
- Да сколько ж можно, ребята?! Нет его!
- Это – из редакции. Пожалуйста, передайте, чтобы зашёл за опусом своим…
- Кому передать? Он помер уж три месяца как!.. «Из редакции», вроде… – сообщил бас кому-то.
- Дай я сама поговорю! – послышался отдалённый женский голос в трубке.
- На, – толкуй с «умственным рабочим», – хмыкнул бас, передавая, видать, трубку женщине и следом звонивший услышал её приятный мягкий «о»-кающий говор:
- Здравствуйте! Я – соседка Павла Петровича. А сестра его когда здесь опять появится, – неизвестно, знаете ли. Она и раньше-то раз в год, по обещанию, наведывалась, а сейчас-то, – может, когда комнату продавать станет… А больше говорить по поводу судеб сочинений его не с кем. Ведь у него уж так последом никого и не объявилось, как из заключения вышел…
- Простите, какого «заключения»? – насупился от обилия обрушившейся информации звонящий из редакции.
- Ну, как же! Он ведь семь с лишним лет за «политику» оттрубил. При Советской власти ещё, конечно…
- Хм… А в какие годы? – ходко перекладывая листы машинописи, сыскал старик те из них, где отмечены были даты написания частей находящегося перед ним произведения.
- Да – при Брежневе ещё, с конца семидесятых. Дальше же «перестройка» поехала, всех диссидентов раскабалили: и «правых», и «леваков». Но он – до «звонка», даже статью свою пересидел…
- А за что его..?
- Ай, молодые были, пылкие… Группу сколотили: сначала диссидентскую литературу распространяли типа «Хроники текущих событий». А потом – академика, вроде как, одного вознамерились «в заложники прихватить», чтобы властям ультиматум предъявить об освобождении из тюрьмы не то украинского, не то крымскотатарского правозащитника, не помню уж… Давно было. Да и не вышло у них ничего, КГБ не дремало тогда. Так в обвинительном заключении и прописали будто б: «убеждённый враг Советской власти»…
- Лихо… – не удержался от кратчайшего эмоционального комментария старик.
- Да, мать его ещё слезьми умывалась, когда вывод этот зачла на кухне мачехе моей… А потом уж, – этому я и сама свидетель, – сказки его читала из Казани, которые он писал оттуда, якобы, «для племянницы». Дура-цензура тамошняя пропускала… Хотя, – скорее всего, – всем уж тогда «по барабану» всё было. Одни «троцкистом» клеймили, другие психотропами пичкали, пытаясь внушить, что левее «капээсни» может быть лишь «голимый дурак», а третьи запросто – выпускали за забор эти новеллки, пишущиеся человеком, которого подчас просто сводило от нейролептиков…
- А Вы не знаете, он где-нибудь ещё печатался? – уточнил старик.
- Ну, в газетах «перестроечных», конечно, корреспондентствовал, покуда спрос на «развенчание устоев» длился. Но это – давно было. А потом, как сами понимаете, «пришли иные времена, взошли иные имена». Последние дни, вот, – так он даже и работу постоянную какую не мог сыскать…
- Ох-хе-хе! – примирительно с жизненными обстоятельствами выдохнул старик. – «Стабильная работа» в условиях свободной экономики – вещь подарочная. Госпожа Новодворская, вон, цитировать любит пословицу:«Как потопаешь, так и полопаешь»… А ему – что ж, не помогали?
- Кто?..
- Ну, не знаю, – друзья-соратники какие сохранившиеся… Власти демократические…
- Какие «друзья-соратники»? Голь-шмоль перекатная такая же? А «власти демократические»… Хм!.. Да знаете ли, сколько ему после реабилитации заплатили компенсации за семь с лишним лет заключения? Семь тысяч. По тысяче за год измывательств. Это когда уже таковым был месячный заработок у нормально оформленного рабочего! Право, думаешь, – за что же и гробились только эти «герои Совести»?.. Пустое поколение. Профукавшее свою победу, отдавшее её вычадкам вчерашних воров, палачей и «стукачей»…
- Да. «Человек предполагает, а господь располагает». Ну, ладно, извините за беспокойство, – свернул негаданное собеседование многоопытный редакционный работник. Он не любил, когда о «секретных сотрудниках», ровным счётом ничего не ведая о них, говорили плохо. Знающие люди замечали, что это был его единственный недостаток.
Домик-«пряник» за окном меж тем изукрасился отблесками оранжевого зарева. Вечерело…
- «Левый радикал», значится… – пожевал губами старик и следом привычно перешёл на монолог сугубо внутренний.
«…Даже не абстрактный «инакомыслящий», а вполне несомненный «троцкист»… «Пустое поколение»… Хм!.. Равнять «диссидентов» и «леваков» – вот истинно пустое дело! Всё равно, что тождествить тысяча девятьсот восемнадцатый и девяносто второй двадцатого века!..» – от полноты взметнувшегося раздражения он даже встал со своего кресла, дабы пару-тройку раз резко дёрнуть согнутыми руками в разные стороны, давая потребную разрядку слегка подзатёкшим спине и затылку. Но досадительные мысли, однако, и после подобного физического упражнения, не оставили текущее сознание в покое.
«…И до чего ж ещё «господа диссиденты» «не дорвались»-то? До «власти» и «собственности»? А сие, как известно, подавляющим большинством той фрондёрствующей братии – не ставилось целью даже и в идеале! Воспевателям «рынка» нужны «свободы»: «сообрази-прельсти», «купи-продай», если есть масло в головёнке, конечно, а «нету здесь удачи», – сгрёб живо манатки и, как «перекати-поле», отвалил туда, где мнится по факту бесконфликтно слаще… А пребудет в ходе будничного формально-менового везения добротная денежка, – сделается и нормальное, не надрывное, не зашуганное житьё!.», – и старик снова опустился в приятно расслабляющее вместительное кресло.
«…Не то, совсем иное с «заидейщиками»!.. Насилу сотнями тысяч расстрелов сталинские нацисты, дураки и перевёртыши обуздали этот призывный «пламень» потомственных «народолюбцев»-революционеров и вылупков-«Героев Гражданской войны»; с грехом пополам миллионами истязаний и продуманно-неотступным мором загнали по стойлам распоясавшееся «шариково» тупорылое быдло, под угрозою ГУЛага и «вышки» заставив его промышлять не себе, «любимейшему», в сласть, но за-ради тех цивилизационных ориентиров, что другими, умеренными в своих аппетитах, народами достигались сотнями лет… В «перестройку», чай, узнали, как запытывали по «застенкам реального социализма» всех этих настоящих троцкистов-«творцов и вскормленников Октября», а не ту инфантильную последующую шелупень, что стала праздноглаголить в кружках и на бумаге, когда уже можно было ознакамливаться и с Тони Клиффом, и с Тэдом Грантом, и с Манделем, Нортом и Шахтманом, не говоря уж о каких-нибудь общеизвестных Джиласе и Куроне…»
Старик достал мятную противокурительную таблеточку и положил под язык.
«…«Пустое поколение»… А что всякая этакая бродильная генерация должна непременно оказываться в исторически-этапных триумфаторах?.. Что не «Стенька Разин», то – уж и «Гришка Отрепьев»!.. Перетопчутся!.. Да и колебательный, заполошный момент был. Вернее, мог стрястись, когда андроповские псари Гдлян с Ивановым, по типу «распатроненного» Узбекистана, в угоду уличной горлодёрствующей маргинальщине нацелились развязать охоту на тысячи брежневских казнокрадов и неминуемо, рано или поздно, вышли бы и на их заботливых исторических предшественников-пестунов – сталинских убийц и фальсификаторов. И, поскольку «маньяки с идеями» не остановились бы, это была б знатная «возмездная баня», – поди, куда как круче начала двадцатого века!.. Дорвавшиеся до Абсолюта Власти, как единственной значимой для них рычажно-преобразовательной силы, нео-троцкисты не только припомнили бы всё своим прямым историческим ненавистникам, но и, учтя опыт поражений, уж несомненно пораспечатали бы все архивы секретной агентуры – этой главной опоры сталинщины… И уж ни как архивариусы вскрыли б! А ведь по всем выкладкам «Мемориала», прямо аналогичным уже распахнутым сусекам ГДРовской «Штази», – каждый десятый в СССР сотрудничал с ГБ. Идеальная база для децимаций…»
Машинально он достал ещё одну таблеточку, но, вовремя осознав лишнее действо, тут же и выбросил её в плетёную урночку.
«…«Пустое поколение»… «Пустое», потому что к моменту очередной неотвратимой исторической судороги не сумели восстановиться после тотальных зачисток в пределах, ограниченной «железным занавесом», территории?.. Но «железный занавес», как и предрекал из своего мексиканского далека «разоружённый пророк», – общеизвестно, сгнил не с сегодня на завтра! Сорок лет Моисеевых обсыпался и проседал… А теперь уж, – что? Рано или поздно те, кто одержал не тактически-шкурническую, но стратегически-идейную победу над упырями и лицемерами.., те, кто давно там, за кордонами, уже имеет отлаженные, раскидистые, опытные структуры, нагрянут и сюда… Потому что – «барахольщиками» границы отворены, а «рынок» – есть «рынок»: сегодня – сладко, завтра – шатко, послезавтра – валко!.. И под это «валко» иногда недостаёт лишь «объединения нового типа, – на основе «демократического централизма»…»
Не знамо зачем, но он вдруг включил радиоприёмник, давно уж и неизменно нацеленный на одну, абсолютно точно достойную внимания, станцию. Там, подобно ушедшему советскому времени, слушателям выдавали не «два прихлопа, три притопа» как для умственно недалёких, но – отменно «жаренные» факты и ненавязчиво-упорную аналитику в приснопамятном духе Анатолия Максимовича Гольберга… Теперь только «гольбергов» не «глушили», чтобы не прививать «электорату» тягу и вкус к «запретному плоду», но от «двух притопов, трёх прихлопов» на всех прочих «вещалках» отказаться ни сил, ни ума не доставало…
Разглагольствующего ныне «на мутных волнах эфира» он не признал, но привычно заслушался специфическим бойким говорком:
- …Занятно, что многие из заводил русского нацизма – лица с «очень» «русскими» фамилиями: Риверов, Душенов, Бабурин. Ну, – совсем как дореволюционный Пуришкевич!.. Впрочем, это лишь показывает, что отнюдь не абстрактная социально-эстетическая фашистская идеология, но сугубо расовая, нацистская идея на русской почве в чём-то очень близка именно «инородцам», оторвавшимся от собственных малых народов. Эти субъекты мастерски прилепляются к кичащемуся своим «величьем», дабы, подобно Сталину, умело впредь настёгивать и рулить падкими на исторически-психологическую лесть… Не премину описать и перспективу победы русского нацизма в любой его форме. Конечно, я – не «ясновидящая Ванга», но всё более очевидный опыт других империй показывает: как только полноту власти в многонациональном сообществе захватывают «крайние», неминуемо расцветает ответное движение этнических и социальных меньшинств, которые по большей части в длительной борьбе обеспечивают себе право на обособление из-под ига Зверя. Противный этому итог – полное истребление Зверем восстающих подданных, но тем самым следует и неминуемое истощение сил самого его… В любом случае: если два негодяя столкнутся между собой, то победит лишь больший! И я не вижу другого исхода, хотя, может быть, и желалось бы иного. Ибо – «не в силе Бог, а в Правде», а Правда – не может быть на стороне Зверя и со Зверем!..
- Бла! Бла! Бла!.. – решительно вывернув обратно ручку радиоприёмника, побарабанил старик пальцами по столу: – Кап!.. Кап!.. Кап!..
«… И на всё подобное «воркование», как бесстрастно засвидетельствовала «госпожа Клио», не поддался только «народ Третьего Рейха», в котором, благодаря колченогому шефу Министерства пропаганды, не то что не оказалось миллионов «предателей Родины», но и дюженные «нацистские ценности» свои они упорнейше обороняли, пока Борман не отдал приказ «Вервольфу»: «прекратить бесполезное самоистребление в боях с безмерно превосходящим противником»… Уж не девятнадцать миллионов членов КПСС, не ставших защищать и единственный какой-либо махонький райкомчик, не говоря уж о «великом и могучем Союзе»!..», – сняв очки и найдя в ящике стола кусочек бархотки, он тщательно протёр поверхность стёкол. Операция, впрочем, была сколь бессмысленная, столь и психологически обусловленная: стёкла были превосходны и до неё, раздражение же не улеглось и по её проведению. Досада гнездилась явно не во внешней атрибутике его бытия…
«Ладно! Нечего тут высиживать-думы цедить! Почапаем-ка домой, пожалуй…» – аккуратно укладывая машинописные листы в большой конверт, решил он и, убирая всё в набитый рукописями шкаф, неожиданно вслух констатировал:
– А я всё-таки – устал…
Но он не договорил этой фразы до измышленного конца. Просто подивился, сколь значимо этот несомненный графоман, три месяца тому назад отбросивший когти где-то там, в своей захолустной неведомой коммуналке, разворошил своим поганеньким обманчивым сочиненьицем память, вновь воскреся схороненную уж было угрозу…
Меж тем, покончивши с благодарением богу, среднеазиаты за окном поднимались по лестничным стропилам на свои бесценные рабочие места.
И вдруг он отчётливо осознал бесспорное! А ведь вот эти-то, которых большинство местной великодержавной ледачей пьяни считает «тупыми грязными чурками», эти, со всеми их фаталистическими мировоззренческими химерами и обрядами, неустанными караванами из аулов, стойбищ и фанз стремящиеся сюда, в большие города и предместья, во втором своём поколении ТОЧНО ЯВЯТСЯ той благодатнейшей средой, что неминуемо начнёт воспринимать Явь только однозначно: «А чем мы хуже великохамских задохликов?..»
И он внезапно ощутил себя этаким дальнозорким «Левинсоном» из фадеевского «Разгрома», который, потеряв подначальный партизанский отряд, вырвался из окружения в ту благодатную долину, где жили очередные, будущие мобилизуемые боевики его новой и уже победоносной когорты… Ощутил и инстинктивно поёжился – потому как кем-кем, а уж никаковским вожаком, взбаламучиваемого миллионами объективных воль, полчища тяжёлодумного, трусовато-отчаянного, лютого плебса не хотел бы стать даже и на единый миг!
Потому что – этакие роли предназначаемы и любы именно другим! Тем, кого с полным классовым правом сталинские номенклатурщики именовали «троцкистской сволочью», ибо уж точно сами ей не являлись никакими «братьями-каинами» /как о том грезил потом за морем умело оттёртый от кормила захваченной было власти/…
«Авелята!..» – аж желчно лязгнул зубами старик.
Давно и даже без его личного непосредственного участия Минувшее почему-то было столь же явственно злободневно, как только что промелькнувшее ощущение себя «евреем Левинсоном». Словно то, далёкое чужое «Былое» объясняло и по днесь изживаемое им самим…
С кем вёлся этот неслышимый диалог? К кому обращены были малосвязные, но отнюдь не хладные филиппики?..
Мысли, мысли, мысли… И – постоянно ускользающая куда-то суть… Как у жалкого маразматика, потерявшего представление не только о том, «что такое хорошо и что такое плохо», но – вовсе: где он и кто?.. Впрочем, разговор человека с самим собой не требует отчёта. Тем более – не просто человека, но некоторым образом расположенного к творчеству…
А ведь он именно в таком вот духе и намеревался на «смене вех» расписать сюжетец про старого «стукача», верой и правдой служившего павшему режиму, «стукача», оставшегося на своём социальном месте и при новом политическом образовании, только теперь скрежещащего вставной челюстью каждый божий день:
«…Троцкистская сволочь!.. Эх, мало я вас удушил в зародыше…»
Было в том незаконченном повествовании и главное «стукаческое» оправдание с тяжкой юности избранной стезе, когда герой в мыслях, круша своих ненавистников, обращался то ли к ним, то ли через них к милосердному недебильному судье-читателю:
«…Нет, это вы взбеленили хамово отродье! К вам, маньякам пресловутого «эгалитэ», вынужденно подсоединялись бывшие провокаторы царской охранки, вся вина которых слыла в том, что они просто работали на мнившееся «вечным», а развалившееся в три февральских дня под напором взбеленившихся баб… И о чём затем пенять Сталину, когда, помня о судьбе оплошавшего «со-товарища по внутрипартийной работе» Романа Малиновского, он тридцать лет последних лишь спасал свою шкуру, в паническом затравленном ужасе выкашивая маньяков и взбулганенных маньяками? Ведь не один нормальный человек иначе не будет душегубить сотнями тысяч ради будто бы «идей», в которых ни на гран не верит! Равно же и никто бы никогда не подался в сексоты, кабы нужда хоть в минимуме безопасности не подпирала петлёю под кадык… Как одни миллионами шли к Гитлеру, так другие спешили доносами зачислить себя в разряды «благонадёжных» и «верноподданных» иной силы… Какова Система – таковы и живущие в ней: «отрицательный отбор» – квинтэссенция «разумного эгоизма» гражданина Чернышевского, нормальное «выживание» до неэкстремальных годин, в которые только всё естественным порядком опрощается, успокаивается и стратифицируется… Да! Да, «каждый сверчок – знай свой шесток»!.. Именно: как и предустановленно для добрых дел добрыми людьми по воле доброго бога!.. Только – нет, не живётся, неймётся сволочи и в эти, комфортные, стабильные времена, не может она жить как все: дырявить девок, лакать ликеры да гужеваться за костяшками или у телевизора… Нет! Сволочи нужна какая-нибудь «Хроника текущих событий», ей – «всеобщее счастье», «рай на земле», «птичье молоко» надобно для значимого отсмердения своего на свете этом… Гадёныши!.. Ничего! Обломилось и ещё не одиножды обломятся у вас эти ваши оранжево-красные революции!.. Нас – тоже не мало! И у нас – есть свежая поросль, которая намертво помнит, «чьи хлебом кормится»!.. Верую…»
Не было, правда, концовки тому его сочинению. Герой, «стукачок» там, периодически мельтешил, изводился ночами, праздновал труса, что вскроется его полувековая исправная работёнка. И, в противовес разрастающемуся страху своему, мнил разом, что он уже совсем дряхл, что теперь, если даже и разоблачён будет, – удастся, сумеет, повезёт уйти от возмездия… «Не нацистский преступник же, – не вздёрнут на виселице, чай!..» Приговаривал, себя бодря: «Там – все будем, а тут – врёшь! Не успеешь теперь!.. Не успеете, гадёныши… Накося, – выкусите!!!»
- Ну, чего, Леонид Иосифыч? – просунулась в полуоткрытую дверь его каморки голова старого «коллеги по цеху» «Вольфыча» Затуллина. – Грезишь-сидишь? Брось!.. Пойдём, пивка дёрнем лучше…
- Ась?.. Ага, пойдём-пойдём, дорогой.., – резво подхватывая со стола зонтик-«клюшку», заспешил на добрый призыв урезоненный старый фантазёр. – Как говорится в добром совете на все времена: «Пей пенное пиво – ссать будешь не криво!»…
- Эт точно! – поддакнул разбитной дебилёнок «Вольфыч» Затуллин. – А на той неделе уж, – прикинь, – снова «Пивной фестиваль»!.. Зашибись жизнь пошла! И не мечтали об этом… Жаль лишь, что столько времени в каком-то убойном дерьме отсуществовали… Помнишь: «Идеологический фронт – острейший фронт классовой борьбы», мать его ети! Под-донки…

Пост-литературное резюме для бытующих на полях и в заводах,
чей тяжёлый, грязный физический труд составляет более 50% рабочего
времени и, при любом потребном использовании каких бы то ни было
умственных приложений, является всё же главным, целеполагающим.

Да, полноте! Какие угрозы от «теней минувшего»?
Какие «троцкисты», когда приказал долго жить не то, что «троцкизм», но сам классовый Марксов подход к обществоведению! Да разве по двум углам социального ринга стройненько не растекаются вчерашние «построители социализма в одной стране»: либераты-глобальщики и патриасты-автаркиянцы, – две пирамидально выстроенные на принципе Иерархии, самые любые и притягательные Идеологии Дня Сущего? А «третьего» – не дано, не шали!
Так что – всем живенько выбирать за каких господ воевать и помирать! И – не балуй!

0
You need to be a registered member to rate this post.

 Loading ...